Начну просто писать об этом альбоме, пока он ещё пишется, то есть делать то, что я ещё не делал. Опять я возвращаюсь к оранжевому цвету. Что мы про него знаем? Практически ничего, и это, пожалуй, единственное, что мы знаем. Но вот что интересно. Буддийская традиция — а я сейчас не шучу, я никогда не шучу — оранжевый, точнее шафрановый, это цвет отречения. Монах надевает, как говорят в деревнях, «оранжевое», чтобы показать: я отказался от мира, а теперь самое удивительное. В 1937 году малоизвестный ленинградский оптик Иммануил Кляйзнер опубликовал работу «О диагональном распространении длинноволнового излучения в условиях повышенной возбудимости». Работа, как только появилась в газетах, была немедленно засекречена, поскольку учёный случайно доказал, что оранжевый свет, пущенный по диагонали через возбужденный воздух, вызывает у подопытных кроликов щекотку в области живота, практически схожую с ощущением, называемым «манией величия», а конкретно схожим с тем, что был у Наполеона, то есть кролики практически начинали думать, что они — Наполеон. Кролики, по слухам, были расстреляны, а затем повешены.

Эта маленькая история побудила меня продолжить заниматься этим странным и нелёгким делом под названием «сочинение музыки». Я ничего не делаю, а эти крохи двигают мир вперед. И пока я осознаю всю трагедию подопытных животных, которые отдают свои маленькие пушистые жизни науке, моя душа начинает мыслить и плакать иначе. Мыслить и подтанцовывать в противоположном этой жизни ритме, двигаться в такт чему-то потустороннему, чему-то не из этого мира. Я чрезвычайно хочу стать мистиком. Конечно, это выглядит как позёрство и кич, но, став человеком, не подвергающимся эзотерике, а создающим её, я хочу передать наиважнейшие умозаключения, которые на меня обрушиваются ежечасно.

Ну а если убрать излишний пафос и горькую правду жизни из моей обывательской речи, то хочется просто рассказать, что я сейчас делаю, а делаю я много всего. Для начала я пытаюсь нащупать новое для себя звучание. К примеру, я тыкаю те аккорды, которые не должны тыкаться в идеальной ситуации. Я не хочу одну странную песню на альбоме, я хочу лишь одну нормальную песню. Прошлый альбом был большим, тем самым он мешает сам себя воспринимать. Когда песен немного, то они лучше воспринимаются. Я пишу песни о своём внутреннем мире, точнее, я всегда так делал, но сейчас я просто хочу его описывать. Не знаю зачем, но просто я почему-то вновь стал задумываться о том моменте из будущего, когда меня не станет. Мне просто становится интересно, что я оставлю после себя. Как моё сознание прекратит существование, как это происходит, как мы умираем, что мы умираем, куда мы умираем, что мы умираем. Вот он я пишу это, а вы это читаете, и раз, и ничего нет, ни чувства всего, ни мысли, ни сознания.

Да, глубоко пиздец.

Лет в двадцать я ощущал испанский стыд или так называемый кринж, когда начинал думать об этом, мне казалось, что я пережил уже эти мысли, поскольку они просто бессмысленны и ни к чему не приводят, но сейчас они появляются как хорошо забытое старое воспоминание из прошлого. Жизнь не такая однообразная и просчитанная до мелочей, как я думал, всё же никогда не знаешь, что заинтересует твой мозг завтра.

Мне кажется, я так и не напишу ту самую заветную песню своей жизни, видимо, не дано взять себя в руки и отточить все свои навыки по извлечению собственных чувств и нанесению их на музыкальный холст. Работа, любовь, другие увлечения — всё это занимает то время, которое я хотел посвящать искусству и творчеству. Возможно, этот альбом меня хотя бы на толику приблизит к этому.